ДРЕВНИЙ ОРЕШЕК

 

ДРЕВНИЙ ОРЕШЕК

А. Н. Кирпичников



АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ
А. Н. Кирпичников
Историко-археологические очерки о городе-крепости в истоке Невы
Под редакцией академика Б. А. РЫБАКОВА
ЛЕНИНГРАД «НАУКА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1980


НОВГОРОДСКИЙ ФОРПОСТ
Остров в истоке Невы, кажется, впервые упомянут летописью под 1228 г., когда новгородцы во время похода на финское племя емлян «отступиша в островълець».1 На островке площадью 300Х200 м (совре¬менные измерения) и отстоящему от обоих берегов Невы примерно на 400 м действительно можно было удобно укрыться, особенно в виду вражеского войска («а емь на брезе с полоном»). Этот кусочек суши, вероятно, издревле использовался для стоянки торговых караванов, оста¬новки и ночевки ратей и был, так сказать, ничейной землей.
В течение всего XIII в. остров не имел постоянного населения. При первом упоминании у него еще нет названия. Остров использовали как наблюдательный пункт, естественное убежище, безопасную станцию и уходили с него «без боя» так же легко, как и приходили. Несомненно, что во время летучих посещений были оценены географические преиму¬щества острова. Так, в 1284 г., по-видимому, в этом месте новгородцы и ладожане, «сташа на усть Невы», разбили шведов, пожелавших «на короле дань взята».2
Морские вторжения шведов в Приладожье 1283 и 1284 гг. были пред¬вестниками новой (после 1240 г.) волны военной экспансии на исходе XIII в., охватившей северо-запад Новгородской земли. Шведские отряды, подчинив Финляндию, вторглись в Карелию. В 1300 г. они в устье Невы основали Ландскрону. В связи с последним обстоятельством до нас до¬шло первое «именное» упоминание острова. По сообщению шведской рифмованной хроники (написана между 1322 и 1332 гг.), место, на¬званное по-фински Пехкинесаар, т. е. Ореховый,3 было использовано для остановки передового сторожевого шведского отряда, следившего за рус¬скими, приближавшимися к новосозданной Ландскроне. «Однажды, — сообщается в хронике, — когда они (т. е. шведы) стояли там (на Оре¬ховом) и смотрели на берег, они увидели, что идет более 1000 готовых к бою людей. Дольше ждать не годилось, всякий знает, что ему следует делать, когда приходится трудно. И они двинулись вниз по реке (по
' Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950, с. 65.
2 Там же, с. 325. — Исток Невы летописец называл устьем.
3 Наименование острова, вероятно, было связано либо с его формой, либо с расту¬щим на нем кустарником.
11

направлению к Ландскроне)».4 Последняя вскоре пала, а новгородцы обратили особое внимание на пустынный, но удобный в военных целях островок в истоке Невы.
В 1323 г. «ходише новгородци с князем Юрьем и поставиша город на усть5 Невы, на Ореховом острове, туто же приехавше послы великы от свейскаго короля и доконцаша мир вечный с князем и с Новым городом по старой пошлине».6 Из этого сообщения видно, что заложение внуком Александра Невского, великим московским князем Юрием Дани¬ловичем новой крепости мыслилось как важная политическая акция, связанная с заключением Ореховского мира. Так, в эпоху могущества Великого Новгорода на берегах Невы появился порубежный форпост. Возникновение новой крепости было вызвано рядом причин, причем основными были военно-стратегические и торговые. Новгородцы, равно как и их противники, понимали, что «крепость проход из Ладоги в Неву и пз Невы в Ладогу содержит в своей власти».7 В 1323 г. послы швед¬ского короля впервые увидели новую крепость, которая отныне стала центром большой пограничной округи, начинавшейся на р. Сестре и включавшей устье Невы.
Договор 1323 г. был подписан в тяжелое для Новгорода время, он фиксировал потерю Западной Карелии. Однако в нем была определена русско-шведская граница, что приостановило шведскую агрессию внутрь страны. Договор предусматривал свободу торговли: «Гости гостити бес пакости из всей Немьцыной земле... по Неве в Новгород горою и водою (по суше и по воде.—А. К.). Такоже и нашему гостю чист путь в море».8 Ряд статей договора имел вынужденный характер. Еще Иван III добивался восстановления утраченных, согласно договору, об¬ластей Карелии. Недолговечной была и статья о том, что ни шведы, ни русские не должны были ставить в Карельской земле новых крепостей. При всем этом юридическая и правовая сила договора 1323 г. действо¬вала в течение почти трех последующих столетий. Ореховский мир явился своевременной и дальновидной дипломатической акцией, закрепив¬шей за Новгородской республикой бассейн р. Невы. Своеобразным гаран¬том договора стала новая крепость в истоке Невы.
Летописец отметил, что мир 1323 г. был заключен «по старой по¬шлине», что предполагает существование более ранних двусторонних соглашений. О их времени можно предположительно судить по двум примечательным находкам, обнаруженным В. И. Кильдюшевским при раскопках остатков построек первоначальной ореховской крепости.'"*
"Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX—XIV вв. М., 1978, с. 115.
5 Речь идет не об устье, а об истоке Невы.
а Новгородская первая летопись..., с. 339. — О заложении Орехова под 1302 г. сообщает Летопись Авраамки (ПСРЛ, 1889, т. 16, с. 57), но это явная ошибка.
"^Туманский Ф. Опыт повествования о деяниях, положении, состоянии и раз¬делении Санкт-Петербургской губернии, 1789—1790 гг. — ГПБ, Рукоп. отд., Эрмитаж, собр., № 558, б. л.
8 Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949, № 38, с. 67—68»
ЭKильдюшeвcкий В. И. Раскопки древнего Орешка. — В кн.: Археол. откр. 1973 г. М., 1974, с. 12; то же 1975 г. М., 1976, с. 17. — Печати найдены в слое 1323—1346 гг. Их рисунки любезно предоставлены автором раскопок.
12
Речь идет о печатях князей Ярослава Всеволодовича и Андрея Алек¬сандровича (рис. 11, 13а, 136) .10 Печати (точнее—скрепленные ими до¬кументы) попали в крепость на берегах Невы не в XIII в. (слоя дан¬ного периода на острове нет), а, очевидно, не ранее 1323 г. Эти доку¬менты скорее всего были привезены из Новгорода в составе посольских актов, необходимых в период мирных переговоров со шведами." Могли требоваться они и позднее. Вероятность высказанного предположения под¬крепляется тем, что оба упомянутых князя, находясь на службе Новго¬рода, проводили активную северную внешнюю политику. Первый из них в 1227 г. совершил крупный поход на емь, а в 1234 г. заключил мир с ливонскими немцами по «всей правде своей»; второй в 1301 г. разру¬шил шведскую Ландскрону, а два года спустя заключил мир с Данией.12 Летопись, правда, не упоминает прямых мирных акций Новгорода со Швецией князей Ярослава и Андрея, но это не должно смущать.13 Ведь о первом русско-шведском договоре 1251 г. стало известно из скандинав¬ского источника. Сохранилось, далее, известие 1268 г. относительно тор¬гового места Берке (бывш. Койвпсто, ныне г. Приморск Ленинградской области), что оно находилось «под миром и защитой (шведского.—А. К.) короля и Новгорода».14 Договор, предусматривающий такое совместное владение балтийской гаванью, до нас, к сожалению, не дошел. Возвра¬щаясь к ореховским находкам, полагаем, что они намекают на существо¬вание в городе на берегах Невы своеобразного, привезенного из Новго¬рода дипломатического архива, включавшего документы, восходящие к 1220-1230 гг.
Что представлял собой новосозданный новгородский форпост? Его площадь, как показали археологические исследования, составляла 8500 м2 и была тесно застроена однокамерными деревянными жили¬щами15 (раскопками В. И. Кильдюшевского вскрыто 17 срубов). Исходя из того что площадь каждого из домов, включая проходы и пристройки, составляла 50—55 м2, что в острожке были две взаимно перпендикуляр¬ные улицы шириной 4 м и, очевидно, какие-то общественные здания, число одновременно построенных жилищ приближалось к 130, а числен¬ность их обитателей к 400. Взрослые 100—130 хозяев жилищ и образо¬вывали гарнизон острова. Таким образом, речь идет о новом, основанном
10 Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси. М., 1970, т. 2, табл. 1, 371; 3, 395. " Отнесение печатей к недипломатическим актам представляется маловероятным. Так сказать, внутреняя деятельность ореховпев в период их поселения на Неве не требовала, очевидно, каких-либо документальных обоснований столетней давности.
12 Новгородская первая летопись..., с. 65 ел.
13 Договорные отношения между Новгородом и Швецией установились со времен Олега Вещего. Мир с «варягами» в очередной раз заключался еще в 1201 г. (Новгородская первая летопись..., с. 240).
'•'Niitemaa V. Die friihen Stadte Finnlands. — In: Acta Vi&byensia. Visby, 1963, Bd 1, S. 199.
15 Используя предоставленные нами данные о точном местонахождении; второй по счету ореховской крепости, возведенной в 1352 г. (об этом см ниже), В. И. Кильдюшевский произвел исследование ее культурного слоя и обнаружил не менее трех строительных горизонтов, относящихся к XIV—XV вв. Стало очевидным, что укрепление 1323 г. располагалось на том же месте, что по¬строенное в 1352 г., и, очевидно, предопределило размеры последнего.
13


по единому плану новгородскими колонистами (видимо, из числа сво¬бодных людей) военном поселении.
О составе населения можно судить, используя показания писцовой книги Орешка, составленной примерно в 1500 г. Тогда в городе насчиты¬валось 202 двора. Хозяевами 31 двора были 47 (20%) мелких вотчин¬ников-своеземцев.16 Они имели городские дворы, но в момент работы писцов часть из них находилась в своих «подгородных» деревнях. Эта социальная группа потомственно существовала в Орешке с новгородской поры, возможно с момента основания города (разумеется, что их числен¬ность в 1500 г. была, вероятно, большей, чем раньше). Своеземцы наде¬лялись землей в ближайшей к городу округе, за что должны были нести войсковую службу. Свидетельство этому слова документа 1555 г. о при¬сылке земцев в Новгород «с людми, коньми и з доспехом» (в этом смысле они были в какой-то степени предшественниками служилых по¬мещиков XVI в.). Таким путем новгородское правительство осваивало пограничные территории, населяя их полувоенными поселенцами иа числа свободных слуг и вообще «охочих» людей. Другую часть горожан и одновременно городского полка составляли городчане, также,. по-видимому, привлеченные какими-то льготами, но в отличие от свое¬земцев не связанные с сельским хозяйством и не имевшие загород¬ных угодий.
О служебных обязанностях жителей ореховского поселения поведали археологические находки. При расчистке жилищ, относящихся к 1323— 1346 гг., по сведениям В. И. Кильдюшевского, найдены не только пред¬меты быта, но и наконечники копий и стрел, самострельные болты,. фрагменты мечей, боевой топор, булава, части кольчужных и чешуйча¬тых доспехов. Все эти данные конкретизируют представление о том,. как возникали созданные в период монгольского ига укрепленные города Северной Руси (аналогичным образом основывались Корельский городок на Вуоксе и Яма на Луге).
Не исключено, что среди первых жителей Орехова были не только русские, но и финны. Об этом, возможно, свидетельствуют найденные В. И. Кильдюшевским в слоях XIV—XV вв. популярные у карел п ижоры бронзовые украшения: два цепедержателя с симметричными стреловидными завитками и скорпупообразные фибулы с деградировав¬шим звериным орнаментом и так называемым ракообразным (целая и два обломка). Привлечение в состав «городчан» местных финнов, на¬блюдаемое также и в других северных форпостах — Кореле и Копорье, было, очевидно, вызвано заинтересованностью Новгорода в расширении. рядов пограничных городовых ополчений.
Черты жизни приневского форпоста до некоторой степени можно" проследить на основании современных событиям, но отрывочных лето¬писных свидетельств. Прежде всего о самом наименовании. С 1323 по 1352 г. городок назывался по имени острова — Орехов, Ореховый, Оре-ховец. С 1352 по 1404 г. существовавшие названия Орехов, Ореховый
16 Переписная окладная книга по Новугороду Вотьской пятины 7008 года. -менник МОИДР, 1851, кн. 11, с. 111 ел.
14
- Вре-
употребляются наряду с новым — Орешек. С 1404 г. в источниках без¬раздельно господствует последнее. Понадобилось, таким образом, более сотни лет, чтобы поселение обрело собственное имя, не совпадающее с названием острова. Новое имя городка свидетельствовало, вероятно, о том, что его границы постепенно расширились и включили в себя прилегающие берега Невы.
По летописным сведениям 1333—1462 гг., Орешек вместе с другими северными городами часто доставался «в кормление» литовским феода¬лам Гедиминовичам, а в дальнейшем его владельцами выступали и рус¬ские князья-изгои. В некоторых случаях власть держали или на нее претендовали сами новгородские бояре. Бывали случаи, когда князья нарушали присягу верности Новгороду, вызывали неудовольствие горо¬жан ц в конце концов смещались и заменялись другими. Пограничная служба на Неве была связана с риском, и некоторые владетели города этим явно ТЯГОТИЛЕСЬ. Так, в 1338 г. новый хозяин Орешка Наримант оказался в Литве и «мпого посылаша по него, и не поеха нь, и сына своего выведе из Орехового именем Александра, токмо наместьник свои остави».17 «Неустойчивое» поведение князя объяснялось обострением положения на границе. «Той же весне (т. е. в 1338 г.—А. К.) ездиша новгородци с посадником Федором в Неву и стояша под Ореховым, съсылающеся послы с воеводою немечкым, с Стенем, и не быстьмиру».18
Весьма драматичные в истории новгородского Орешка события разра¬зились в 1348 г. Они привлекли особое внимание летописца и породили в начале XV в. особое литературное произведение — «Рукописание Магнуша, короля свойского», благодаря которому до нас дошли ценные подробности о первоначальном Орехове. В упомянутом году шведский король Магнус Эриксон предпринял крестовый поход на Русь. Первая цель его — взять давно мешавший шведам Орехов. Воспользовавшись отсутствием Нариманта, шведское войско «со многими кораблями и людьми» хитростью овладело крепостью. Осада, по-видимому, была не¬долгой, а сопротивление сломлено «льстивыми» обещаниями. «И затво-рися ореховцы во граде, а король оступи град и елицых изыма крести во свою веру, а прочее воиньство розпусти в загоны... крамолою взя град Орехов».19 Был пленен весь посольский корпус, участвовавший в предшествовавших переговорах со скандинавским соседом, — новгород¬ские бояре во главе с тысяцкнм Авраамом. Горожане и Наримантов на¬местник были отпущены за выкуп.20 Шведы оставили в городе гарнизон из 800 человек и «скрепили». Это был крупный успех противника — под угрозу попал весь район Невы. В том же 1348 г., после 7.5-месячной
17 Новгородская первая летопись..., с. 349.
18 Там же, с. 348.
i° Никоновская летопись. — ПСРЛ, 1885, т. 10, с. 220.
20 По словам шведских источников, большая часть пленных крестилась, не захо¬тевшие этого сделать были изрублены на куски (Д а л и н О. История п-вод-ского государства. СПб., 1805, ч. 2, кн. 1, с. 613). Организатора похода Магнуса упрекали в том, что он напрасно даровал жизнь язычникам, польстившись на их серебро и золото (Головинский М., Ярышев Н. История финского на¬рода. СПб., 1901, с. 28).
15

осады, новгородцы, подступившие со стороны Ладоги, пошли на штурм.21 «Приступиша к нему (городу.—А. К.} ... прикидав примет.. загореся примет и город, а немцы в костер (башню.—А. К.) вбегоша, и новго-родци войдоша в городок и взяша его... а немец изсекоша, а иных по-имаша».22 В пламени штурма сгорела крепость 1323 г.; нетронутой, оче¬видно, осталась лишь каменная башня-костер, послужившая последним прибежищем осажденным.
Теперь мы в состоянии представить первоначальный Орехов, обне¬сенный деревянной круговой стеной с одной каменной башней. По своей функции это сооружение являлось и командно-наблюдательным пунктом, и опорой для борьбы. Крепости с одной каменной центральной или сре-дистенной башней появились в Юго-Западной и Западной Руси в период, когда резко возросло использование круговой высотной стрельбы. Во вто¬рой половине XIII в. таких круглых в плане или четырехугольных сооружений там было воздвигнуто не менее 15.23 Все известия о русских башнях убеждают в том, что в отличие от обычных рыцарских донжо-^нов они предназначались не для жилья, а в первую очередь для обо¬роны. Строительство одиночных каменных башен распространилось на Северную Русь в первой половине XIV в. Такого рода постройки кроме Орехова известны в Пзборске (между 1303 и 1330 гг.?), Острове (се¬редина XIV в.), Кореле (1364 г.). Ореховская но времени стоит одной из первых. Внедрение подобных сооружений на севере страны было, очевидно, подстегнуто возведением таких же башен у границ Новгород¬ской земли, например в Выборге и Нарве.24 В связи с этим обратим внимание на примененный к ореховской башне и впервые зафиксиро¬ванный в летописи термин «костер». П. А. Раппопорт справедливо от¬метил, что это слово, употреблявшееся в Новгородской и особенно. в Псковской землях вплоть до середины XVI в., произошло не непо¬средственно от латинского castrum (как обычно считалось), а от таких посредников, как эстонское kastre.25 Сходные понятия имелись и во французском — castro, английском — castle, греческом — «кастрон», швед¬ском — kastale — языках. Важно отметить, что северо-западные «кастре-кастале» первоначально обозначали не вообще укрепление, а пли оди¬ночную башню, или такой объект, где башня доминировала.26 По-види-
21 По словам Никоновской летописи (под 1348 г.): «Немцы же во граде начаша слабети, не бе бо у них запасу хлебнаго, бысть в них скорбь велиа» (ПСРЛ, 1885, т. 10, с. 220).
22 Новгородская четвертая летопись. — ПСРЛ, 1848, т. 4, с. 59.
23 К и р п и ч н п к о в А. Н. Военное дело на Руси в XIII—XV вв. Л., 1976, с. 61.
^Kaljundi J. Narva IdndLustused. Restaureerimisalaste artiklite kogumik. Tal¬lin, 1976, p. 27—28, joon 1. — В Скандинавии одиночные каменные башни-берг-фриды стали устраиваться с XII в., в Западной Европе они прослеживаются с IX в. (ср.: Kjellberg S. Т. Skanska medeltidsfaslen. — In: Kulturen 1969. Lund, 1969, p. 150 sq.).
^Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной Руси X—XV вв. — МИА, 1961, № 105, с. 144.
2е О 1 s s о n M. En grupp runda kastaler fran romansk tid pa Sveriges ostkunst. — Fornvannen, Stockholm, 4932, t. 27, p. 273 sq.—На Ротланде небольшие башни-кастале в конце XII—XIII в. использовались как убежища, склады товаров, маяки.
16
мому, и новгородско-псковский термин «костер» изначально скорее всего обозначал однобашенное укрепление вроде, например, ливонского костра Варбек (эст. Uue Kastre) на р. Омовже (нем. Эмбах), упомянутого в летописи по поводу его взятия псковичами в 1480 г.,27 и лишь позже, в середине XIV в., стал прилагаться вообще к башням. Таким образом, появление нового слова — свидетельство начала строительства в Север¬ной Руси однобашенных каменных крепостей, что, как отмечалось в слу¬чае с Орешком и Изборском, имело место в первые десятилетия XIV в. Получается, что у заимствованного с Запада термина был, как видим, определенный хронологический и конструктивный адрес, позволяющий в отношении Новгородской Руси допустить кроме южнорусского и бал-тийско-скандинавское архитектурное воздействие (принявшее, впрочем, вполне местную окраску).
В какой степени первая ореховская крепость следовала южнорус¬ской или орденско-балтийской традиции, из-за недостатка данных судить трудно. Установлено лишь, что пятно застройки поселения не покры¬вало весь остров. Подтверждение этому видим в таких летописных тер¬минах, связанных со штурмом Орехова, как «оступи», «приступиша», Ц")«прикидав примет», словно речь идет о сухопутной осаде высадивше-^гося на пустующую часть острова войска.
О"? События, разыгравшиеся на Ореховом острове в 1348 г., имели свои ^"последствия. В 1350 г. состоялся обмен пленными и тогда же «орехов-Оским серебром поновлена церковь Бориса и Глеба в Новгороде». Так как С~?0рехов недавно пережил бедствия войны, правдоподобна версия M. Н. Карамзина, что серебро, пошедшее на украшение крупнейшей новгородской церкви, отнято ореховцами у шведов.28 В связи с пожаром крепости возникла необходимость нового срочного укрепления Орешка И вот в 1352 г. «новгородцы заложиша город Орехов камен».29 Новая стройка была вызвана общенародным наказом и, видимо, быстро осуще¬ствилась. «Добиша челом новгородьпы, бояре и черные люди архиепи¬скопу новгородьскому, владыце Василию, чтобы „еси, господине, ехал нарядил костры во Орехове",—и он, ехав, костры нарядил».30
Обращает внимание некоторое различие двух приведенных сообще¬ний. В первом упомянут город, как обычно называли тогда укрепле¬ния вообще, во втором — костры-башни. При комментировании второго сообщения было высказано предположение о поэтапном строительстве города в виде отдельных башен, прислоненных к уже существовавшим деревянным или каменным стенам.31 Вероятнее же иная расшифровке источника, отражающая необычность события. Запись Новгородской чет¬вертой летописи (а также Летописи Авраамки и Псковской первой ле тописи) о заложении города традиционна. В отличие от нее сообщение
27 Псковские летописи. Л., 1941, вып. 1, с. 77. — В Эстонской земле, судя по ли¬вонским источникам, существовали и другие однобашенные замки (ср. Tuulse A. Die Burgen in Lettland und Estland. Dorpat, 1942, S. 96—98).
28 ПСРЛ, 1913, т. 18, с. 96. ——- -
29 Новгородская четвертая летопись, с. 60.
30 Новгородская первая летопись..., с. 100.
Пейзсш-кам Оолас^
БИБ t ;•'•'•" v A 31 Алешковски'й M. X. Новгородский детинец 1044—1(43Ц„гг,(-Архит_наслед
с™ AW) TV. -1A р 9fi -""L-"" •' '">? 'I?83 СХ > .' ,.^Й
ство, 1962, № 14, с. 26. 2 А. Н. Кирпичников

Новгородской первой летописи подчеркивает ряд особенных фортифи¬кационных моментов: чрезвычайность ореховского крепостного строи¬тельства (сопровождавшегося просьбой новгородцев и участием в ней фактического главы Новгородской республики) и устройства («наря¬дить» — устроить, научить) каменных башен. Упоминание источником только башен, кстати сказать, вовсе не противоречит тому, что они со¬оружались одновременно со стенами. И отметили их потому, что возве¬дение сразу нескольких каменных башен было для того времени в ди¬ковинку и сопровождалось присутствием государственного руководителя, каким и явился архиепископ Василий. С его именем связаны также ос¬новные работы по строительству каменных укреплений Новгорода (в 1331-1335 гг.).32
Сопоставляя известия письменных источников, можно убедиться, что к середине XIV в. возведение каменных укреплений на севере Руси только набирало силу. Орешек после Ладоги (1114 г.; здесь и далее указан год постройки каменных стен), Копорья (1297 г.), Новгорода (1302 г.), Пскова (1309 г.), Изборска (1330 г.) был шестой на северо-западе Руси цельнокаменной крепостью. К тому же Орешек, если срав¬нить летописные сообщения, явился первой крепостью, получившей при сооружении, очевидно, фланкирующие каменные башни-костры.33 По¬хоже, что именно события 1348—1352 гг. ускорили рождение и распрост¬ранение на Руси нового типа многобашенных каменных сооружений. На приневских берегах был, таким образом, опробован новый фортифи¬кационный прием, который через два-три десятилетия стал общей не¬обходимостью и позволил резко активизировать всю систему обороны городов. Итак, в истоке Невы в 1352 г. на месте уязвимого городка воз¬никла технически передовая для своего времени многобашенная камен¬ная твердыня. Враги серьезно не покушались на нее в течение после¬дующих не менее 150 лет.
Об ореховской островной крепости новгородской поры сохранились немногие свидетельства. В 1386 г. «погоре все внутри во Орешке и сам город попортися, и новгородци прислаша Василья Кузмина ореховскаго города и починивати и костров».34 Речь, следовательно, идет о ремонте стен и башен, поврежденных пожаром. В 1447 г. шведы и ливонцы при нападении на Новгородскую область договаривались о захвате принев-ской твердыни. По наказу Великого Новгорода в 1460 г. князь Васи¬лий Васильевич «покрепил Орешка городка».35 Это «покрепление» ско¬рее всего было связано с приспособлением крепости (включая посад,
32 М о н г а и т А. Л. Оборонительные сооружения Новгорода Великого. — МИА, 1952, № 31, с. 26 ел.
33 Ср.: К о сточки н В. В. Русское оборонное зодчество конца XIII—начала XVI века. М., 1962, с. 108. — Распространение каменных башен, как показал П. А. Раппопорт, было подготовлено деревянными постройками аналогичного назначения (см.: Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества..., с. 50 ел., рис. 39, 47). Что касается принципа фланкирования стрельбы, то он стал применяться при устройстве балтийских средневековых крепостей в по¬следней четверти XIII в. (Т и и 1 s e A. Borgar i vasterlandet. Stockholm, 1952, .p. 193).
34 Новгородская четвертая летопись, о. 93.
35 Летопись Авраамки, с. 202.
18
Рис. 2. Стена 1352 г. Начало раскопок.
о чем скажем ниже) к растущему воздействию огнестрельного оружия. Упоминавшийся князь-военачальник через два года собрал рать против шведов (в которую входили «ореховские сельники»), но до столкнове¬ния дело не дошло.
Обратимся теперь непосредственно к самим оборонительным по¬стройкам. Крепость 1352 г. на поверхности земли не сохранилась. Пред¬ставлялось, что ее остатки надо искать в основании более поздних обо¬ронительных построек. Молва, записанная в формуляре Шлиссельбург-ской крепости (рукопись 1874 г.), утверждала, что эти стены и башни были сложены из булыжного камня, одетого с обеих сторон плитой.^** Найти исчезнувшую крепость казалось маловероятным. И вдруг у стен церкви XIX в., в центре крепостного двора, почти непосредственно под. современной мостовой (на глубине 0.3—0.5 м), во время раскопок 1969 г. показался ряд валунов. Их расчистили, и стало ясно, что это не отдель¬ные камни, а необычная для данных мест кладка, состоящая из круп¬ных (в поперечнике до 0.5—0.7 м) и мелких валунов (рис. 2) на из¬вестковом растворе, с лицевыми выравнивающими прокладками плит¬няка серого, коричневатого и зеленоватого тонов.37
36 ЦГВИА, ф. 802, on. 8, № 43, л. 2 об. .
37 Определенной системы чередования плит и валунов на лицевых поверхностях стены нет. Крупные валуны находились на наружных поверхностях кладки, мелкие образовали ее забутовку. .
2*
Напрашивалось предположение о дворце, тереме, церкви, отдельно стоящей башне. Из земли между тем открылась внушительная стена толщиной 2.7—3.3 м. Верх ее оказался срезанным примерно на один уровень. Кладка связана известковым раствором кремового оттенка с примесью кварцевого пе¬ска и глинистых включений (обычная ширина швов 2— 4 см). Камни, пролитые ра¬створом, возвышались на высоту 1.3 м. Ниже видны пустоты от торцов сгнивших бревен-лежней, располагав¬шихся перпендикулярно к наружной плоскости стены на расстоянии 1.5—2 м друг от друга. Еще ниже ряда лежней (на глубине от 1- рис- 4- ^Р63^ западного прясла стены 1352 г.
1.3 до 2.3—2.6 м от верхнего
среза стены) начиналась кладка из трех-четырех рядов крупных валунов (без плит), уложенных не на растворе, а на глине. Сухая кладка была «подземной» фундаментной частью стены п, судя по примыканию тон¬кого культурного слоя с черепками XIV—XV вв., в древности большей частью прикрывалась землей. Подошва стены заложена прямо на мате¬риковую глину.
Обнаруженый в 1969 г. 35-метровый по длине участок оказался луч¬шим по сохранности северным пряслом стены четырехугольного укреп¬ления, в ходе работ последующего года вскрытого почти по всему до¬ступному периметру (рис. 3).
Части западного прясла стены были открыты на глубине 0.1—1.5 м.38 Кладку частично перекрывал слой с черепками XVI в. Крупные и мел¬кие валуны лежали в один-два ряда без раствора, достигая по высоте (от подошвы) 1 м. Ширина стены, сохранившейся здесь в основном только в фундаментной части, 3.1—3.5 м (рис. 4).
17-метровый по протяженности массив кладки восточного прясла был обнаружен в районе стены крепости московского периода у ворот, вы¬ходящих к Ладожскому озеру. Его конструкция не отличалась от опи¬санной выше. Этот участок кладки был использован в качестве устоя лестницы крепости начала XVI в.
Южное прясло стены не сохранилось, так как попало в трассу более поздних стен крепости московского периода и было уничтожено. Место-
38 Местами кладка западного прясла стены выступала прямо на поверхность земли.
21
положение этой преграды, однако, угадывается по завороту западного прясла. Поисковые шурфы в данном районе обнаружили сплошную ка¬менную вымостку внутри описанных стен. Речь, очевидно, идет о замо¬щении части двора в пределах ограждения 1352 г.
Все выявленные в 1969—1970 гг. участки стен общей протяжен¬ностью около 200 м (стена в ряде мест разрушена сооружениями XVIII—XX вв.) позволили достоверно воссоздать три прясла сооруже¬ния, охватывавшие самую высокую, юго-восточную часть острова пло¬щадью 90Х100 м. Восстанавливается длина северной, восточной и за¬падной стен (соответственно 90, 83, 83 м) и предположительно южной (около 95 м); следовательно, по своему плану сооружение приближа¬лось к прямоугольнику (или трапеции) и общая длина его стен дости¬гала 350 м (рис. 5).
Прясла стен имеют местами некоторый изгиб и свидетельствуют, что разбивка плана была осуществлена без идеальной угломерной точности.
22
Имел отношение к этому и рельеф местности: так, например, изгиб участка восточной стены следует изгибу береговой линии. В то же время соблюден бросающийся в глаза регулярный принцип размещения стен;
все прясла относительно прямолинейны, что несомненно связано с жела¬нием создать замкнутое ограждение с приблизительно равномерной про¬тяженностью всех четырех фронтов.
Примерно на середине длины вскрытой северной стены укрепления был обнаружен проездной проем, снабженный парными боковыми пило¬нами (рис. 6). Ширина прохода 1.6—2.3 м (обнаружена его вымостка). Ворота (это видно на пилонах) сохранились (на высоту 1.45 м от вы-мостки прохода) до пяты арочного свода. Наружные части ворот уси¬лены двумя боковыми выступами, и в их толще открыты гнезда двух вертикальных бревен, приспособленных, очевидно, в качестве пазов для движения опускной решетки-герсы. Само воротное полотнище находи¬лось за герсой. Его местоположение определяется двумя пазами для про¬пуска воротного засова. Этот засов мог полностью утапливаться в за¬падной половине ворот, где глубина паза равнялась 3 м. В отделке во¬рот в отличие от прилегающей стены плит больше, чем валунов, что обусловлено наличием выступов и соединением плоскостей под прямым углом. Толщина плит 6 см и более, ширина 32—62 см; швы
24
раствора между ними равны 1—2 см. Общий размер ворот (в плане 5.25Х5 м), наличие остатков арочного свода и двух наружных пилонов-выступов дают возможность представить воротную башню с по меньшей мере одним ярусом боя, расположенным над проходом (рис. 7).
В кладке, прилегающей к башне с востока, обнаружен угол ниши, возможно бойницы или камеры для прохода во второй этаж башни (толщина наружной стенки ниши 0.8 м). Таким образом, северное пря¬сло включало двух- или трехъярусную воротную башню, снабженную
опускной решеткой.
Остатки второй, на этот раз угловой, башни обнаружены в юго-за¬падной части укрепления. Здесь сухая валунная кладка сохранилась очень плохо, но видно, что она выходит за пределы линии стены. В этом же месте улавливается также поворот стены в восточном направ¬лении. Продолжение стены, т. е. южное прясло, в данном месте «пере¬бито» фундаментом монетного двора, построенного в первой четверти XVIII в. Весьма возможно, что укрепление имело и другие башни, ко¬торые до нашего времени не сохранились.
Стены и башни, раскопанные в 1969—1970 гг., судя по всему, были не разрушены во время какой-либо осады, а преднамеренно сломаны примерно на один уровень при строительстве в начале XVI в. фортифи¬кации, приспособленной к пушечному бою,39 и местами перекрыты слоем с находками XVI—XVII вв. При расчистке кладки оказалось, что развал ее разрушенной части тянется в напольную сторону на 30—40 м. Ка¬мень снесенных частей постройки, видимо, не предназначался для даль¬нейшего использования: его просто рассыпали по поверхности. В рай¬оне же восточного прясла он лежал сплошной 2-метровой по высоте массой. Под развалом с наружной стороны вокруг уцелевших частей стен открылась древняя поверхность, которая по направлению к на¬польной части острова через каждые 5 м падала на 0.4 м. Она была плотно утрамбована по известковой подсыпке. Речь, очевидно, идет о спе¬циально подготовленной, 25-метровой по ширине площадке перед укреп¬лением — эспланаде, насколько известно, археологически прослеживае¬мой впервые.
Полное выявление стен, башен и границ сооружения, а также воссоз¬дание его плана явилось одним из главнейших достижений работы экс¬педиции по изучению древнего Орешка (рис. 5). Сразу возник вопрос о интерпретации найденного бесспорно военно-инженерного сооружения. Идентичность техники кладки, отсутствие всюду каких-либо разъединя¬ющих швов, единство в размерах, одинаковость строительного матери¬ала и раствора на всех исследованных участках убеждали, что перед нами одновременно построенное укрепление. Причем характер и приемы кладки, детали устройства, стратиграфия, находки — все указывало на XIV в. как период его создания.
39 Возраст этой постройки 'v определенной мере устанавливается дендрохронологи-чески по спилам бревен строительного ограждения стены, извлеченных при раскопках цитадели. Даты этих спилов — 1514—1525 гг. (К о л ч и н Б. А., Ч е р-н ы х Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. М., 1977, с. 109).
25
Именно в этот век общего усиления крепостных сооружений пре¬грады, возведенные на фундаменте из диких камней и состоящие по внешней поверхности из валунов и плит, все шире применяются в псков¬ской и новгородской военной архитектуре, причем самые близкие ана¬логии оказались в Новгороде (стены детинца 1331—1334 гг.) 40 и Пскове (остатки стены 1309 г.).41 В Новгороде же А. В. Арциховским открыта стена 1335 г., прослеженная с перерывами на 196 м.42 Ширина ее, так же как и ореховской, 3 м, но сложена она из плит (валунный только фундамент) и в плане гораздо более криволинейна.
Ореховская воротная башня своим устройством несколько напоминает такие же сооружения новгородского острога конца XIV в.; правда, она
меньше последних.43
При всех сравнениях крепость 1352 г. во многих своих деталях яви¬лась объектом новым и редким. Речь идет о памятнике архитектуры об¬щерусского класса, сооружении, новаторском для своего времени.44 Из всех дошедших построек доогнестрельного периода ореховская стена одна из лучших по сохранности и обилию деталей. Так, воротная башня — ныне древнейшая из всех дошедших на северо-западе Руси средневековых башен. Равным образом древнейшей является и ее герса (появление герс относили к XV в.).45 Вынос воротной башни, равный 2 м, предполагает некоторую возможность фланкирования с верхнего яруса боя. Такой же или даже большей возможностью обладали, очевидно, и другие башни. Думаем, что расстановка башен была в данном случае подчинена принципу сплошного околостенного фланкирующего прост¬рела. Обращают, далее, внимание прямоугольное построение плана. и заданная длина прясел, равная 83—95 м, сопоставимая со средним пе-рестрелом из лука или арбалета.
Трапециевидные и прямоугольные по плану крепости спорадически строились на Руси в Х—начале XVI в. Постоянство, с которым возводи¬лись сооружения этого типа в разных районах и в разное время, наво¬дит на мысль, что их использование не было таким эпизодическим и
40 Такие особенности стены новгородского детинца, как ширина, равная 3.3—3.5 м, устройство ее фундамента из дикого камня не на известковом растворе, а на глине, напоминают конструкцию ореховского укрепления (ср.: А л е ш к о в-с к и и М. X. Новгородский детинец 1044—1430 гг., с. 21).
41 Эти остатки, археологически выявленные в 1976 г., представлены валунным фундаментом из двух рядов валунов шириной до 3.5 м. На валунах покоилась плитняковая кладка (Л а б у т и н а И. К., К и л ь д ю ш е в с к и и В. И., Ща¬пова Ю. Л. Раскопки в Пскове.—В кн.: Археол. откр. 1976 г. М., 1977, с. 23).
42 А р щ и х о в с к и и А. В. Раскопки на Славно в Новгороде. — МИА, 1949, № 11, с. 132—135.
43 К о с т о ч к и н В. В., Орлов С. Н., Р а п п о п о р т П. А. Новые данные об укреп¬лениях новгородского острога. — В кн.: Памятники культуры. М., 1961, вып. 3, с. 73 ел.; Алешковский М. X., Красноречьев Л. Е. О датировке вала и рва новгородского острога. — СА, 1970, № 4, с. 62—63, рис. 2 на с. 61.
44 Остатки древнейшей русской каменной твердыни решено экспонировать в спе¬циальном музейном павильоне. Предназначенный для' этого участок стены ныне закрыт временным деревянным колпаком.
45 К о с т о ч к и н В. В. Оборонительные сооружения древней Тулы. — В кн.: • Па¬мятники культуры. М., 1960, вып. 2, с. 76.
26
разрозненным, как может показаться с первого взгляда. До сих пор, в частности, считали, что крепости подобных очертаний, с прямолиней¬ными пряслами стен, появились на северорусской территории лишь с середины XV в. (Володимирец, Кобыла, Красный Городок и др.), прежде всего в Псковской земле.46 На примере Орехова (возможно, уже четырехугольного в 1323 г.), а также Орлеца, построенного в 1342 г.,47 и Ямы (о ней см. ниже) видно, что военные объекты упомянутой формы сооружались на севере веком раньше и в свою очередь могли отражать еще более глубинные традиции древнерусского градоделия, Общая особенность таких крепостей Х—XV вв. в том, что их длинная • часть обычно обращена к наиболее безопасной стороне (обрыву, реке, озеру, болотистой низине), а короткая (одна или две) расположена с приступа. Плановая структура рассматриваемых крепостей отличается смягченной или строгой регулярностью: их стороны, даже если они не¬сколько скруглены, имеют прямолинейный характер. При этом длина прясел определялась размером, кратным наиболее эффективной дистан¬ции прицельной стрельбы из лука или арбалета (около 75 м). Перед нами, таким образом, сооружения, пригодные как для периметральной, так и для сосредоточенной обороны, а также удобные для ликвидиру¬ющего мертвые пространства размещения башен и въездов.
Наиболее сопоставимым с Орешком 1352 г. является упомянутый выше Орлец, построенный в низовьях р. Двины. Система обороны этой крепости базировалась на использовании нескольких рядов валов и рвов, что напоминает восточноевропейские укрепления второй половины XII— XIII в. Примечательной, однако, является главная напольная каменная стена (сохранилась в остатках), состоящая из двух прямоугольных от¬резков, сходящихся под тупым углом.48 В плане Орлец был первона¬чально трапециевидным или скошенно-четырехугольным. Все указанные признаки свидетельствуют о некоторой регулярности. В отличие от Орешка в Орлеце еще не было фланкирующих башен, а воротная, бу¬дучи угловой, находилась в линии стен, т. е. не выступала в сторону поля. Крепость на Двине можно поставить в ряд близких не только хро¬нологических, но и типологических предшественников более сложного укрепления на Неве.
Здесь встает в большой мере новый для отечественной историко-фортификационной науки вопрос, откуда появился на Руси тип камен¬ного многобашенного укрепления. Новейшие исследования подчеркивают резкое различие путей развития (начиная с XIII в.) оборонительных сооружений Руси и граничащих с ней с запада стран. По-видимому, те¬перь можно смягчить такое императивное суждение, обратившись, в ча¬стности, к архитектуре прибалтийских средневековых бургов. Речь идет
4(1 Р а п п о п о р т П. А. 1) Очерки по истории военного зодчества..., с. 86 ел.,
рис. 71—74; 2) Военное зодчество западнорусских земель Х—XIV вв. — МИА,
1967, № 140, с. 45 ел.
"Овсянников О. В. Орлецкое городище. — КСИА, 1963, вып. 96, с. 116—119. 48 Овсянников О. В. Каменный кремль XIV в. в низовьях Северной Двины. —
КСИА, 1976, вып. 139, с. 114—117, рис. 1, 2.
27
о крепостях так называемого кастельного типа, в плане прямоугольных или квадратных и, как правило, снабженных одной или несколькими башнями.49 В Прибалтике такие укрепления появляются еще в XII в. и во второй половине следующего столетия принимают характерную форму, сочетающую признаки бурга и монастыря. Не случайно многие замки кастельного типа служили пристанищем или были приспособлены для нужд рыцарских орденов. Постройки этого образца развились на севере Европы под влиянием рейнской военной архитектуры, в свою очередь унаследовавшей античные (точнее — римские) традиции сооружения полевых военных лагерей.50
На востоке Европы замки-кастеллы строились там, где проходили железные когорты датчан, шведов и немцев. Бурги крестоносцев как на Ближнем Востоке, так -и у границ Новгородской Руси и Литвы предвещали угрозу порабощения и захвата земли. В этих новых обстоя¬тельствах новгородцы (а затем и псковичи), до конца XIII в. (за исклю¬чением Ладоги) не имевшие каменных крепостей, при укреплении своей северо-западной границы не могли не обратить внимание на фортифика¬цию ближайших западных соседей. По своему внутреннему устройству, обычно небольшому размеру и плановой структуре орденско-балтийские замки резко отличались от русских государственных крепостей. Объек¬том подражания в данном случае могла послужить не вся постройка, а ее отдельные конструктивные узлы. Действительно, по устройству своих башен, расположению и конфигурации примыкающих стен замок Або (1280—1290 гг.),51 королевская резиденция Кальмар (конец XIII в, или несколько позже),52 первоначальные башни и стены нижнего города средневекового Таллина (1330—1340 гг.) 53 близко напоминают Орешек 1352 г. Подысканные соответствия настолько очевидны, что с их по¬мощью можно представить несохранившиеся верхние части крепости в истоке Невы. Ее стены достигали, видимо, 5—6 м высоты, а башни, учитывая островное положение укрепления, лишь немногим возвыша¬лись над стеной.84 К числу вероятных общих северобалтийских архитек¬турных элементов Орешка относятся способ полубутовой кладки из плит-
49 В узком смысле под кастеллом (от рим. castellum) понимают римский укреп¬ленный военный лагерь четырехугольной формы (Т и и 1 s e A. Burgen des Abend-
landes. Wien; Munchen, 1958, S. 63 sq.). 60 Drake K. Die Hameenlinna im Mittelalter. — SMYA, 1968, Bd 68, S. 37.
51 С a r d b e r g C. J. Tunm linnan vanhin rakennusvaihe ja sen kulttuurihistorialli-nen tausta. — In: Eripainos Turun kaupungin historiallisen museon Vuosijilkai-susta 30—31, 1966—1967. Turku, 1967. — БЛИЗКОЙ аналогией Орехова 1352 г. яв¬ляются также литовские крепости Медининкай и Креве, выстроенные в 1320— 1350 гг. (А б р а м а у с к а с С. К вопросу генеза крепостных сооружений типа кастель в Литве. — Науч. тр. высш. учеб. завел. ЛитССР. Стр-во и архит., III, 1963, № 1, с. 73 ел.).
52 Т u u I s e A. Borgar..., Abb., p. 195.
63 Z о b e 1 R. Tallina lunnamuur. Tallin. 1966, p. 17 sq., joon 30.
54 Для сравнения отметим, что стены Стокгольма (1248—1266 гг.) достигали в вы¬соту 6.6 м, в толщину 2.3 м, крепости Хяме (1260—1290 гг.)—5—6Х2.5 м, Або (1280—1290 гг.)—9Х2.7 м, Висби (конец XIII в.)—5.5Х1.3 и 6Х2 м, Ре-веля—5.9—6.3Х1.3—2.3 м.
28
няка и дикого камня, наличие в прямоугольном прясле средистенной воротной башни, устройство въезда с герсой. Как бы ни оценивать оре¬ховское укрепление, при его объяснении нельзя обойтись без привлече¬ния широких европейских аналогий. Речь, по-видимому, идет об естест¬венном усвоении и использовании на севере Руси в период активизации каменного военно-инженерного строительства некоторых общебалтий¬ских форм оборонного зодчества.
При всех сравнениях несомненно и своеобразие ореховского укрепле¬ния, выразившееся в отсутствии донжона и примыкавших к стенам ка¬менных жилых построек. В целом крепость 1352 г. явилась оригиналь¬ным произведением-гибридом, в котором объединились местные и ино¬земные инженерно-строительные достижения и традиции.

ОРЕХОВСКИЙ ПОСАД В XV СТОЛЕТИИ
Открытие каменного кремля 1352 г. дало ключ к разгадке всей исто¬рической топографии острова. На расстоянии 25 м перед крепостью ар¬хиепископа Василия был обнаружен погребенный 3-метровой толщей земли канал, разрезавший остров пополам. В 1969 г. трассу канала, уда¬лось проследить более чем на 110 м. Берега протока были облицованы в 1435 г. трехстенными срубами, как показал дендрохронологический анализ спилов бревен, а местами каменными подпорами высотой 1.35— 1.4 м. Площадка вдоль берегов представляла мостовую с перилами. Эта редчайшая для городской средневековой Руси деревянная набережная трассирована раскопками на 25 м. Канал достигал ширины 3.3—4.8 м, в своей половинной части функционировал еще в XVI в. В таком виде он и был зафиксирован на шведских чертежах и описаниях XVII в., когда его стали засыпать. Если канал частично действовал в XVI в., а столетием раньше был благоустроен на всем протяжении, то не исклю¬чено, что он возник еще в XIV в. и выполнял роль гавани и рва перед крепостью 1352 г. Такой ров затруднял бы подступы к укреплению и от¬резал его от западной части острова, служившей плацдармом для на¬ступающего врага. От этого опасного «пятачка» ореховцы избавились после того, как он был обжит в качестве городского района.
Оборудование канала связано с тем временем, когда это сооружение стало внутренней водной магистралью города, занявшего весь остров. На западной, противоположной укреплению 1352 г. стороне острова раскоп¬ками были открыты остатки спланированных по определенной системе деревянных построек, по показанию дендрохронологии, существовавших со второго десятилетия XV в.1 Формирование данного новозаселенного района отражено в следующем летописном известии. В 1410 г. «зало-жиша город камен у Орешка около посада».2 Сам по себе этот факт сви¬детельствовал об относительном подъеме городского строя, ибо немногие города Руси того времени имели каменные кремли, сочетавшиеся с ка¬менными же посадами. Таким городом, к примеру, был Псков. Что пред-
К о л ч и н Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. М., 1977, с. 109—110. 2 Летопись Авраамки. — ПСРЛ, 1889, т. 16, с. 159.
30
ставлял собой указанный посад и где пролегала его ныне не сохранив¬шаяся каменная стена?
Поначалу нам казалось, что остров мал для посада и местонахожде¬ние последнего следует искать на близлежащих берегах Невы. Археоло¬гическая разведка, проведенная в 1968—1969 гг., обнаружила на обеих сторонах р. Невы керамику XVI в., т. е. впервые удостоверила следы за¬селения берегов Орешка. Эти части города отрезаны от крепости водным пространством, пожалуй, наиболее широким (около 400 м), чем где-либо-в другом городе средневековой Руси. В дальнейшем данное обстоятель¬ство неблагоприятно скажется на росте Орешка — уж слишком были разобщены и беззащитны его разрезанные водой части. Выяснилось также, что невские берега в районе острова приобрели значение посадов не позднее второй половины XV в. и при этом не были укреплены ни каменными, ни деревянными заграждениями.
В соответствии с буквальным смыслом летописного указания «у Орешка» первоначальный посад естественней было искать на самом острове. Это предположение подтвердилось: в 1970 г. в западной части острова, у Головиной башни, на глубине 2.3 м открыты характерный для стены новгородского Орешка развал камней и специфические для дан¬ного сооружения куски раствора. К сожалению, вся толща культурного слоя в этом месте сплошь нарушена канализационной и водопроводной системами начала XX в., что привело к разрушению посадской стены. Далее, в 1975 г. во время прокладки кабеля почти впритык к южной стене крепости начала XVI в. был обнаружен 8-метровый по длине мас¬сив валунов высотой около 2 м, шириной до 3.5 м, уложенных примерно в четыре ряда. Два нижних ряда представляли фундаментную основу и были вкопаны в материк, а два верхних были пролиты известковым раствором кремового цвета с насыщенной примесью песка.3 В кладке кое-где оказались выравнивающие прокладки плитняка; она отдельными зондажамн прослежена на трассе 50 м, а в одном месте в 1979 г. рас¬чищены три-четыре ряда известняковых плит длиной 40—60 см, толщи¬ной 7—10 см, уложенных на валунах. Здесь стена сохранила свою фа¬садную облицовку, состоящую только из плит. Нет сомнений, что речь идет о преграде посада 1410 г., судя по ее наружной отделке из плит, выполненной уже в несколько иных приемах кладки, чем укрепление 1352 г. Исходя из того что обнаруженная преграда тянется вдоль бере¬говой линии, она несомненно окружала всю часть острова, расположен¬ную к западу от рва-канала (рис. 5).
После приращения посада весь остров оказался прикрытым камен¬ным 'панцирем стен и, очевидно, к 30-м гг. XV в. большей частью за¬строенным. О двухчастном делении укрепленного поселения автор на¬чала XVII в. А. М. Родошевский, подытоживая практику предшествую¬щего времени, писал: «.. .чтоб вышеград (новое появившееся в XV в. название кремля или детинца.—А. К.) 4 против посадцкого града сте-
И. Раскопки древнего Орешка. — В кн.: Археол. откр.
упомянут Новгородской первой летописью под 1410 г. русский книжник счел необходимым слово «кром» по-
3 Кильдюшевский В. ^ 1975 г. М., 1976, с. 17.
4 Вышний город впервые В произведении 1499 г.
31
ною твердой укрепити, а окопной гряд от вышеграда просто было и не укреплено».5 Действительно, ореховский посад отделялся от вышгорода-кремля лишь внутриостровной протокой, которая служила не только во¬енной преградой, но и вместилищем судов. Ширина канала была доста¬точной для пропуска и стоянки речных кораблей. Орешек новгородской поры стал не только крепостью, но и портовым, торговым центром.
Судоходные связи Новгорода с Западом главным образом осуществля¬лись по Волхову, Ладожскому озеру, Неве. Особенно возрастала роль этой водной артерии в периоды запретов, так сказать, сухопутной тор¬говли немцев в самом Новгороде. По Неве шла в XIV—XV вв. торговля солью, сельдью и другими товарами. В ней участвовали купцы из Нарвы, Выборга, Ревеля, в меньшей мере из других городов. По Неве направля¬лись за рубеж и новгородцы. Пытаясь помешать этому движению, при¬балтийские государства отказывали им в гарантиях безопасности, сло¬вами того времени — в чистом пути. Так, в 1426 г. должностные лица Дерпта заявили, что если новгородцы хотят посещать Неву и ездить в море, то они должны сами о себе беспокоиться, «так как море имеет много углов и много островов и исстари не было чистым».6
При проезде через новгородские владения западные купцы пользова¬лись услугами русских лодочников, лоцманов, возчиков, носильщиков. Орешек был первым речным городом на пути заморских гостей и на¬ряду с Ладогой выступал организатором транспортировки грузов. В нем, как и в Новгороде, имелись судовладельческие корпорации. Так, в 1412 г. немецкие купцы запрещали своим людям пользоваться лодками, при¬надлежащими ореховцам Уске и Луке и новгородцу Кузьме Царькину.7 Не нравились немцам и действия русских «речных товариществ», требо¬вавших плату за обратный рейс без фрахта и налог за незагруженные ладьи. Открытое судоходство затрудняли и претензии заморских купцов, и пограничные недоразумения, и набеги пиратов. К примеру, в 1392 г. ореховцы без помощи новгородцев расправились с морскими разбойни¬ками: «Того же лета пришедше из моря разбойнице немце в Неву, взяша села по обе стороне реке за 5 верст до городка, до Орешка, и князь Семеон с городцаны сугнавше, иных избиша, а иных разгониша, и язык в Новгород приведоша».8
Орешек являлся не только центром мирного судоходства по Неве и защитником земледельческой округи, но и базой военного флота. Об этом мы судим по одному косвенному воспоминанию. Во время новго-родско-ливонской войны 1443—1448 гг. шведский наместник в Выборге послал на Неву лазутчика, и тот, побывав в Орешке, разведал, что рус¬ские собирались отправить под Нарву на ладьях 2500 человек. «Но ему
яснить словом «вышгородец» (см.: Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1976, вып. 3, с. 276).
6 М и х а и л о в О. [А. М. Родошевский]. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. СПб., 1777, ч. 1, с. 94.
6 К а з а к о в а Н. А. Из истории сношений Новгорода с Ганзой в XV веке. — Ист. зап., 1949, т. 28, с. 128.
7 Hansisches Urkundenduch. Leipzig, 1899, Bd 5, S. 540.
8 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950, с. 385.
32
никак не удалось расспросить, сколько ладей их туда повезут. И эти са¬мые ладьи должны отвезти туда (к Нарве.—А. К.) весь их провиант и снаряжение».9 Ладья вмещала до 50 человек; следовательно, речь могла идти о флоте, насчитывавшем не менее 50 судов. В тексте цитирован¬ного документа Орешек как пункт выхода боевых кораблей прямо не назван, но на Неве он с его укрытым от посторонних глаз каналом и причалами был самым подходящим местом для сосредоточения такой флотхглии.
Показателем достаточной зрелости городской жизни является упоми¬нание ореховских горожан, или «городчан». Впервые они названы в 1348 г. и в дальнейшем выступают как самостоятельная политическая и военная сила. Так, в 1384 г. вследствие жалобы ореховцев и жителей Корелы был смещен их наемный князь Патрикий Наримантович. Город-чане пользовались доверием в Новгороде и в случае нужды могли вы¬ступить как организованный боевой отряд.
Итак, к середине XV в. Орешек представлял островную крепость, состоящую из двух линий крепостных сооружений: кремля 1352 г. и посада 1410 г., разделенных рвом, переоборудованным в канал и, оче¬видно, приспособленным для стоянки кораблей. Ореховцы выступали ор¬ганизаторами мирного судоходства по Неве, а наименование их города все чаще фигурировало в торговых и дипломатических документах прибалтийских городов. О постройках и быте этих людей мы узнаем на основании археологических изысканий.
О деревянной застройке острова мы стали судить прежде, чем опре¬делили ее посадскую принадлежность. Относящийся к средневековью культурный слой был обнаружен уже в первый год раскопок на участ¬ках 1, 1 а и 16, в ходе последующих работ слившихся в один общий ра¬скоп площадью 500 м2. Классически ясной и четкой оказалась страти¬графия этих участков (рис. 8). На глубине 0.4—0.6 м от дневной по¬верхности начинался слой, относящийся к XVI в.; от нижележащего он был отделен прослойкой глинистого песка и щебня. Под последней на глубине от 1—1.4 до 2—2.4 м располагался другой самостоятельный слой, включающий два или местами три строительных яруса, насыщенных такими, обычными для северорусских городов остатками, как дерево, щепа и навоз. Примерно метровая толща этого слоя образовалась, как удалось определить, в течение XV в. и, следовательно, характеризует островной Орешек в последний век новгородской независимости.10
Что же касается слоя XV в., то интенсивность его роста близка той, которая установлена при исследовании Новгорода Великого. Повышен¬ная и постоянная влажность земли и плотное глиняное материковое ос¬нование обусловили рост последовательных напластований посада только в одном направлении — вверх. Получалось, что каждый новый слой как бы накрывал предшествующий, не только не повреждая, но и кон-
'Клейненберг И. Э. Военно-морские действия новгородцев при отражении
орденской агрессии 1443—1448 гг. — Ист. СССР, 1958, № 4, с. 116. 19 Первые ореховцы, когда не существовало посада, жили в укреплении 1323 г.,
занимавшем примерно ту же площадь, что и крепость 1352 г.
3 А. Н. Кирпичников
33
сервируя его, при этом вся¬кого рода перекопы, а также рытье погребов и подвалов не практиковались.
Первые избы ореховского посада, по дендрохроноло-гическим данным, были по¬ставлены вскоре после со¬оружения стены 1410 г.11 Конец существования дере¬вянной застройки новгород¬ской поры, судя по вышена¬званным датам, а также и по сплошной перекрывавшей весь нижний слой нивелиро¬вочной прослойке песка и щебня, наступил где-то в конце XV в. и связан с созданием новой крепости и перепланировкой островной территории.
Слой XV в. оказался прекрасной консервирующей средой, сохраняю¬щей органические материалы. Не будь этого обстоятельства, постройки и большинство всех находок никогда бы не стали достоянием пауки. При исследовании данного слоя были расчищены расположенные по опреде¬ленному плану избы высотой до двух-четырех венцов, стенки и полы ам¬баров и клетей, перегородки скотных загонов, основания хлевов, плахи тротуаров в проходах между сооружениями, мощеные дворы. Постройки представляли собой одиночные или тесно соседствующие срубы разме¬ром от 3Х3 до 5.5Х5.5 м, а также различные пристройки к ним. Со¬оружения ставились прямо на землю или, реже, на обрубки-кругляши. В качестве гидроизолирующего материала для стен и полов иногда ис¬пользовалась береста (на одном из кусков сохранился солярный знак). Зафиксировано множество таких деталей построек, как настилы полов, развалы печей с опечнымп столбами, перегородки внутри домов, под¬кладки под настилы, пороги, дворовые частоколы. Все постройки руб¬лены «в обло» (с чашей врубки на верхней стороне каждого нижнего бревна), но иногда встречается соединение конструкций способом «в замет» (характерно для пристроек). Преемственность между гори¬зонтами устанавливается одинаковой ориентацией жилищ и существо¬ванием проулков между домами. Некоторые постройки носят сдеды по¬жара, однако тотального характера это бедствие, по-видимому, не при-
" Судя по дендрохронологическим данным, отдельные разрозненные постройки могли существовать на территории посада со второй половины XIV в. (К о л-ч и н Б. А., Ч е р н ы х Н. Б. Дендрохронология..., с. 109).
34
нимало. Замечено, что сооружения чинились, перестраивались или стро¬ились вновь на прежних местах.
Усадьба позднесредневекового горожанина, жителя новгородской пери¬ферии, если и известна, то преимущественно по письменным, реже _ графическим материалам. Раскопки позволили наметить элементы город¬ского двора ореховца, имевшего, вероятно, нормальную по численности семью (5—6 человек); в одном случае удалось установить, что размер двора был не менее 250 м2. Основу его составлял обычно, по-видимому, одноэтажный (в ряде случаев трехчастный) дом, состоящий из отапли¬ваемой избы, сеней и холодной клети, длинной («фасадной») стороной обращенной к улице (во время раскопок 1969—1970 гг. открыты три таких дома).12 Городской дом, насколько можно судить, строился одно¬временно. Усадьба же, имея в виду остальные ее постройки (равно и соседние дома), воздвигалась постепенно и включала однокамерные дома, различные пристройки, крыльца, открытые мощеные дворы. Назначение многих дворовых построек было универсальным — они использовались и как хлева, и как места хранения утвари и хозяйственного инвентаря. Ореховский двор отличался как от крупной усадьбы с ее многочислен¬ными вспомогательными постройками и часто высотным хоромным строе¬нием, располагавшимся в глубине участка, так и от двора некоторых городов XVII в. с их скученными домами, выходившими на улицу только короткой стороной.13
Лучшая серия ореховских построек была прослежена на раскопе 16, исследованном в 1970 г. Здесь выявлены два самостоятельных строитель¬ных горизонта с жилищами и другими сооружениями, видимо достаточно типичными по своему устройству (рис. 9, 10).
По данным дендрохронологического анализа, лежащие на глубине 1.5—1.7 м постройки верхнего горизонта датируются 1449—1476 гг. а нижнего (глубина залегания 1.7—2м) — 1410—1438 гг^Следовательнг строительный горизонт существовал не менее 27—28 лет, а подъем почт составлял около 1 см в год. '
Раскопанные постройки выразительны, так оказать, архитектур^ но небогаты инвентарем. Владельцы жилищ стремились сберечь в сколько-нибудь годные и ценные для них изделия. При перестройках ь месте оставались негодные или малоценные предметы. Вот почему наборы' найденных вещей носят случайный и неполный характер. В этих жили¬щах найдено немного металлических и глиняных предметов, зато обильно представлены изделия из дерева, бересты, коры и кожи. Кроме того, устойчивые повторения одних и тех же находок могут натолкнуть на некоторые заключения о занятиях жителей ореховского островного по¬сада. Обратимся к описанию обнаруженных деревянных сооружений, на¬чиная с верхнего горизонта.
12 Двух- или трехчастные дома будут, по-видимому, типичны для Орешка и в XVI в. Что касается определения этажности этих построек, то нельзя, ко¬нечно, исключить, что отдельные части хоромного строения имели и более одного этажа.
13 3 а с у р ц е в П. П. Постройки древнего Новгорода. — МИА, 1959, № 65, с. 262 ел. 94 При датировке слоя учитывалось дерево как жилых комплексов, так и других построек.
З* 35

Сруб 115 имел размер 4.5Х4.5 м. В завале дерева, в центре сруба, со-. хранилась полукольцевая каменная выкладка, очевидно от печи. На¬ходки — обломок точильного камня, часть крицы, рыболовное грузило в форме «кольца лыжной палки» (типа изображения на рис. 11, 12).
В срубе 2 (5Х5 м) в восточном углу обнаружены остатки печи:
размером 1.5Х1.8 м. Сохранился подпечный настил печи и частично под из глины и камней. Находки — крица, точильный камень, берестяной поплавок, обломки днища или крышки бочки. Дендрохронологическая дата — 1454 г.
В постройке 3 выявлены одна сторона сруба длиной 4.5 м и остатки йастила пола. Находки — крица, заготовка из рога, два точильных камня, пять каменных (типа изображения на рис. 11,5) рыболовных грузил (частично заготовки — каменные вкладыши), два поплавка из коры (тип» изображения на рис. 11,6'), пряслица из песчаника.
В срубе 4 (3.5Х4.5 м) местами сохранились четыре последовательных настила пола и два столба по оси сруба, очевидно остатки перегородки. Находки — обломок инкрустированного медью навесного замка, камен¬ное рыболовное грузило (рис. 11, 8) и пряслице из обожженной глины;
У постройки 5 (4.5Х4 м) сохранились северо-восточная и юго-запад¬ная стенки, устроенные между двумя столбами способом «в замет», а также частично настил пола. Находки—деревянный копыл (рис. 12,5), головка сапога, три поплавка из коры, рыболовное грузило из камня, об¬ломки точильных камней. Дендрохронологическая дата — не позже 1476 г.16
В срубе 6 (5.5Х5.5 м) в северном углу сохранились печь (1.5Х1.8м), остатки настила пола и опечные столбы. Центр жилища поврежден поздней известковой ямой. Находки — три каменных рыболовных грузила ^два представляют заготовки — каменные вкладыши), два поплавка из ggpbi, заготовка пряслица из песчаника, обломки точильного камня. Ден-,рр(рхронологическая дата — 1476 г.
прг Постройки 4—6, по всей видимости, представляли один трехчастный ро;мплекс, причем его средняя часть являлась сенями. Во всяком случае обстройки 5 и 6 созданы одновременно.17 Сооружения 1—3 и 4—6 распо-рожены по сторонам разделяющего их проулка.
Еще более выразительны конструкция и содержимое сооружений ниж¬него строительного горизонта.
У сруба 1 (3.2Х3.2 м) в восточном углу отмечены два опечных столба и остатки подпечного настила размером 1.2Х1.3 м. Сохранились отдель¬ные лаги настила пола и дощатый порог входа, расположенный с северо-
15 На чертеже сруб определяется с помощью номера. При описании опущен ряд деталей отчетного характера (ср.: Кирпичников А. Н. Отчет о раскопках древнего Орешка в 1970 г.—Арх. ИА).
16 В тех случаях, когда Дендрохронологическая дата построек не приведена, дерево. оказалось или неопределимым, или плохо сохранившимся.
17 Для характеристики окружающего постройки слоя отметим, что в нем найдены обломки деревянного весла (лопасть 80Х10 см), шесть целых и несколько облом¬ков криц, две костяные рукояти ножа, рыболовное грузило из камня (рис. 11,9), пряслице из песчаника, несколько мелких железных изделий, три точильных камня.
36
западной стороны. Находки — четыре берестяных поплавка, из них один с двусторонним знаком в виде буквы «X» (рис. 13, 3).
В срубе 2 (3Х3 м) сохранился настил пола. Находки—два обломка деревянных грабель, лопасть весла длиной 72 см, шириной 8.5 см, заго¬товка поплавка из коры, точильный камень. Дендрохронологическая дата — 1426 г.
Размер сруба 3 (с пристройкой с западной стороны) 3Х4 м, размер пристройки 1.5Х4 м. Сохранились остатки настила пола из бревен и тесин. Находки — деревянная доска двери (длина 108 см, ширина 25 см;
рис. 12, 3}, три, возможно, лодочных сиденья или крышки от ларей (длина до 54 см, ширина до 20 см; рис. 14, 7, 8), обломок донной доски ладьи с торцовым прямоугольным вырезом, заготовка деревянного ко¬рытца (длина 40 см, ширина 17.5 см), лопасть весла (длина 42 см, ши¬рина 13 см), деревянная петля для сетей, два поплавка из коры, два грузила в форме «кольца лыжной палки», подошва и часть кожаного сапога, обрывок войлока. Дендрохронологическая дата — 1426 г.
Вскрыта часть сруба 4 с развалом печи и тремя опечными столбами;
размер печи 1.5Х1.8 м. Находки—сегментовидный поплавок из дерева (рис. 11, 7). ^
В пристройке 5 к срубу 4 длина южного, целиком выявленного оклад¬ного бревна сруба равнялась 2.7 м. Находки — обломок крицы, три ка¬менных грузила (две заготовки — каменные вкладыши), поплавки из коры и бересты; последний помечен тремя параллельно изогнутыми ли¬ниями (рис. 11, 5; 13, 7). Дендрохронопогическая дата—1438 г.
В срубе 6 оказавшаяся вскрытой сторона равна 4.2 м. Местами со¬хранились доски настила пола. Находки — обломок весла длиной 54 см, шириной 10 см, два поплавка из коры, кусок войлока, головка сапога. Дендрохронологическая дата — 1419 г.
Пристройка 7 к срубу 6, имевшая размер 3Х2.3 м и внутри слой на¬воза, возможно, использовалась как хлев. Находки — задник кожаного сапога, деревянный нагель, обломок деревянных ложки и фигурной стойки (от мебели?), оконечность весла, поплавок из бересты, скручен¬ный трубкой (рис. 13, 7), и девять обычных поплавков из бересты; на четырех из них (рис. 13, 9—11, 15) прорисованы знаки: косая штри¬ховка, уключина, шесть изогнутых линий (по три попарно), знак в виде буквы «Н». Там же найдена деревянная лопата длиной 116 см, шириной лопасти 10 см. Дендрохронологическая дата — 1421 г.
Постройки 6 и 7, несмотря на двухлетнюю разницу в датах, очевидно, образуют один комплекс.
В срубе 8 (5Х4 м) местами сохранились настил пола и нижнее бревно переборки. Находки — серебряное колечко, обломок ножа с костя¬ной рукоятью, обрывок ткани, обломок деревянных черпака и лопасти весла (длина


Создан 24 янв 2006



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником